Его рост – 2 метра. Его оружие весит 2 кг и управление ведется через FPV-очки. Боец с позывным «Художник» полтора года как наводит ужас на технику врага на передовой.

Наше знакомство произошло совершенно случайно – через знакомых наших знакомых, как говорят, по цепочке рукопожатий. Одно из тех, что дарит только война. В мирной жизни мы не имели даже шансов соприкоснуться: разные населенные пункты, разные профессии, разные интересы.

В течение двух недель мы собирали это интервью по крупицам. Наше общение – это череда печатных, иногда голосовых сообщений. В каждом из них фоном неизбежно шел гулкий аккомпанемент фронта: взрывы звучали так близко, что казалось, будто земля дрожит прямо у меня под ногами. Но голос «Художника» всегда оставался спокойным, когда он объяснял мне тонкости своей работы. Удивительно, как этот двухметровый, всегда не выспавшийся айтишник умудряется сохранять ясность мысли и даже иронию под звуки вражеских прилетов.

Его позывной – не просто слово. Художник даже в самом пекле может оставаться творцом, оттачивая свое мастерство между прилетами. Интересные все-таки ребята там, за «ленточкой», историю пишут – талантливые и невероятно стойкие. Наше небо – в надежных руках!

Это история о человеке, который и на войне видит эстетику, перепрошивает трофейные дроны «на коленке» и доверяет своей интуиции больше, чем приборам. А еще размышляет о разнице между страхом и боязнью, о том, почему на современной войне айтишник – это самый опасный хищник.

– «Художник», расскажи, как началась твоя история на СВО?

– Вырос на самой морской границе Краснодарского края с Украиной. Когда началась СВО, я просто не смог сидеть дома – боевые действия шли буквально за забором.

Была «срочка» под Мариуполем в ракетных войсках – это серьезная школа, особенно когда она переходит в реальные боевые. Одно дело – учебные пуски на полигоне, и совсем другое – когда работаешь по реальным целям. Врагов «покосили» немало, работали плотно и результативно.

Также занимался вывозом 200-х с территорий боевых действий. Приезжал, садился на груженый КамАЗ и вывозил тела в спецпункты, чтобы родственники могли похоронить своих родных. Психологически работа не из легких, но кто-то должен был это делать.

Еще служил в ремонтном подразделении. Технику притаскивали разбитую. Разбирали вражеские машины и наши, выуживали все «живое». Полезные детали чистили, восстанавливали и ставили на ход те единицы, которые еще могли повоевать.

В какой-то момент я понял, что этого мало. Долго пытался подписать контракт с Министерством обороны, и в итоге добился своего.

– Ты сразу попал в вой­ска БПЛА?

– Не совсем. Сначала определили в тыловое подразделение. Там узнал, что есть вакансия оператора-техника FPV-дронов. А я по образованию айтишник, для меня это был шанс применить мозги на полную мощность.

Командование пошло навстречу – отправили на обучение в «желтую зону», в отдельное подразделение ВДВ. Там была база по ремонту и подготовке «птичек». С этого момента начался мой путь становления оператором FPV-дронов, а впоследствии – управления целым расчетом ударного типа дронов FPV.

По секрету – для газеты

– Слушая тебя, понимаешь, что прошел путь от «любительских забав» до новой эры войны. С чего все начиналось в плане техники?

– Начинали «на коленке» буквально. Первые «птички» мы воспринимали, как дорогую игрушку, которая жужжит и картинку шлет. Сидели, морщили лбы, пытались понять, чего эта «этажерка» хочет. Но уже тогда помогали разведке в сопровождении наших бойцов по территории противника.

Потом пришел этап «творчества». Помню эти «гранаты в кружках» – чистый адреналин и синяя изолента. Сейчас это целая индустрия: минирование, подвоз БК, самоходные турели, камикадзе. Но забавы закончились быстро, когда пришло понимание, насколько небо смертельно опасно.

Когда по нам полетело в ответ, мы призадумались. Сначала прыгали с автоматами, стреляя, как по тарелочкам. Но патронов уходило много, а толку мало. Потом понавешали сеток, обросли датчиками, накупили модных РЭБ-пушек. Оптоволокно резать научились. Но тебе так скажу: среди всех этих высоких технологий, «умных» систем и антенн есть один старый, добрый и безотказный «аргумент». Когда над головой начинает кружить наглая «муха», лучше ружья с хорошей дробью еще ничего не придумали. Высокие материи – это хорошо, но старая добрая картечь ставит точку в споре с дроном быстрее любого процессора. Дешево, сердито и всегда «в сети».

– Сложно было? Ты упоминал, что дроны бывают самых разных калибров.

– Учителя были топовые. За два месяца через мои руки прошли десятки модификаций. От «малышей» размером с ладонь до гигантов, у которых один луч – в половину моего роста. А у меня, на минутку, два метра! Разведчики, ударники, комбинированные, камикадзе – вариантов и модификаций тех же FPV-дронов бесконечное множество. Все зависит от того, насколько богатая фантазия у техника, который их собирает.

Для меня самое интересное – это работа со сбросами и комбинированные атаки. Именно это направление в беспилотниках дает больше всего возможностей, перегружает ПВО и в итоге достигается максимальный эффект.

Самое сложное было – переучиться летать. Это не в приставку играть. У тебя на подвесе несколько килограммов взрывчатки и осколков. Одно неверное движение стиком – и пострадают свои или мирные люди. Ответственность бешеная.

– В чем заключается твоя работа как командира расчета?

– На мне всё: от выбора боевой части и прошивки до координации вылетов и отчетности перед штабом. Я руковожу подготовкой, считаю имущество, но пульт из рук не выпускаю. Часто сам выхожу на задачи, чтобы не терять хватку. В нашем деле важно чувствовать дрон, как продолжение собственной руки.

– Как именно ты работаешь с трофейными дронами?

– О-о-о!.. Это всегда азарт – залезть в мозг вражеской техники. Тут все зависит от того, насколько сильно «птичка» приложилась о землю и выжили ли полетные контроллеры. Процесс выглядит примерно так: разбираю раму, смотрю на передатчики и контроллеры. Это позволяет понять их технологии и логику сборки. Подключаю к компу, смотрю прошивку. Сразу видно, как она настроена, какие частоты зашиты и по какому принципу вообще держится в воздухе. Сейчас, в основном, два варианта – либо классическое радио (дистанционка), либо оптоволокно. Последнее особенно интересно: там управление идет через кабель, так что РЭБ им побоку.

В общем, это как конструктор наоборот: разбираешь, чтобы понять чужую тактику и научиться ей противодействовать. А потом «перепрошиваю», и вот уже их дрон летит обратно «в гости», но уже с нашими задачами. Это ж высший пилотаж – обернуть их же технологии против них.

Видный, но невидимый

– Тяжело, наверное, в быту детине двухметровой? С твоим ростом скрытность – это отдельный квест. Как удается оборудовать позицию так, чтобы и антенны выставить, и не засветиться?

– Слушай, ну, «двухметровое искусство» требует жертв! Скрытность для меня – это не квест, а полноценная драма в трех актах. Каждый низкий подвал попытался меня нокаутировать. Знаешь, сколько раз я пересчитал все балки и косяки?

Зато в падении с крыш или деревьев у нас с низкорослыми по неловкости бывает полное равноправие. Гравитация ко всем справедлива – летим вниз одинаково долго, молча и эффектно. А работа… да, ювелирная. Пока макушкой собираю пыль с потолка, руки делают свое: здесь антенну связи воткнуть, там оборудование настроить. В этом мой стиль – видный, но невидимый. Тяжело? Да. Но кто сказал, что создавать историю должно быть легко?

– Ты носишь позывной «Художник». По-твоему, война – это холст?

— Люблю красоту, всегда искал эстетику, и здесь, как ни странно, так же. Вой­на – это страшное, жестокое, но все же искусство. Искусство маневра, мысли, технологий. Я иду по этому пути с четким планом. Варианта два, но в любом из них я уже остался в истории своей страны. Это мне дает удовлетворение и спокойствие.

– О спокойствии… Как ты справляешься со страхом? На твоем счету пять контузий и ни одного ранения за полтора года на «нуле».

– Нужно различать страх и боязнь. Страх – это нормально, его можно приручить, он заставляет голову работать холодно. А боязнь – это паралич, дрожь, от нее гибнут.

– Помогает ли в такой работе интуиция? В ночь, когда мы начали работать над интервью, ты пережил «прилет». Было предчувствие неприятностей?

– Два прилета было. Одним дом сожгли, другим сложили. Чуйка – это то, что бережет твою жизнь. В ту ночь я буквально «пятой точкой» чувствовал: из подвала выходить нельзя, «прилетит». Накануне спать не мог, устал дико, но не мог. На войне надо смотреть под ноги, доверять своим ощущениям и держать голову холодной. Бесстрашие и инстинкт самосохранения – вот мой бронежилет. Пока ты не даешь страху перерасти в боязнь, ты управляешь ситуацией, а не она тобой.

Мы не элита, мы – глаза

– Как сейчас обстоят дела с эвакуацией? Дроны в этом как-то помогают или они только для того, чтобы «кошмарить» с неба?

– На самом деле, дроны – это сейчас глаза обеих сторон, когда дело касается поиска раненых. Это, пожалуй, самый эффективный способ найти тех, кто попал в беду или нуждается в экстренной помощи. Для разведки и поиска мы, в основном, используем «Мавики», а в качестве ударной силы в дело вступают FPV-дроны.

У противника набор практически тот же самый, за одним существенным исключением – у них в ходу тяжелые агродроны, которые все называют «Баба-Яга». Эта штука серьезная: она может тащить либо один тяжелый заряд, либо сбрасывать сразу несколько маленьких. Так что небо сейчас – это и надежда на спасение своих, и постоянная угроза от таких вот «сюрпризов» сверху.

– Насколько сильно изменилось твое инженерное мышление после учебки? Чувствуешь ли сейчас, что можешь разобраться в любой сложной технике, даже если видишь ее впервые?

– Мое гражданское образование и знания из учебки на общее понимание техники не сильно повлияли. У меня ведь диплом мастера по компьютерным системам и сетям, плюс по робототехнике. Так что для меня изучение дронов — просто дополнительное ответвление в моей профессии. База-то одна: контроллеры, сигналы, исполнительные механизмы. Когда понимаешь, как устроена робототехника в принципе, не проблема разобраться в новой «птичке». Даже если видишь ее впервые. Потребуется только время и внимательность.

– Говорят, что оператор и техник БПЛА – это элита современной армии. В чем ты почувствовал это на себе во время обучения?

– Знаешь, разделение на оператора и техника в нашей среде довольно условное. По факту, это один и тот же человек. Без глубокого понимания устройства дрона ты банально не сможешь выставить настройки «под себя» для точной работы. Ты должен чувствовать аппарат, знать, как он собран, чтобы он летел именно так, как тебе нужно.

А насчет элиты – момент спорный. С одной стороны, да: престиж, дорогое обучение, секреты, которые открываются только после сотен часов работы с аппаратурой. Но есть и другая сторона медали: ты становишься приоритетной целью. Цена жизни расчета БПЛА для противника зачастую выше, чем группы опытных штурмовиков. Я не считаю себя какой-то особой элитой. Мы такие же обычные люди. Элитными могут быть рода войск, бригады или дивизии, но никак не отдельный вид деятельности. Те же связисты, которые дают нам контакт с командованием и домом, – разве они не элита? Без них наша сфера просто нежизнеспособна. Или пацаны из подразделений подвоза, благодаря которым мы не пухнем с голода под обстрелами. Все мы – звенья одной цепи, и выделять кого-то одного, я считаю, неправильно.

– Было ли у тебя ощущение, что от твоей настройки прошивки напрямую зависит успех всей операции?

– В поле работают сотни расчетов, и прошивок там в два раза больше, чем людей. Это не просто техническая возня – каждый подстраивает дрон под конкретную задачу, которую нужно выполнить здесь и сейчас. Можно сказать, у каждого опытного оператора есть свой уникальный «почерк» в настройках. По этому «почерку» в эфире опытный противник иногда может даже узнать конкретный расчет. От того, как ты выставил частоты или задержки, напрямую зависит, как птичка поведет себя в решающий момент. Так что да, успех операции закладывается еще на этапе подключения дрона к компьютеру.

– Какое знание, полученное там, ты считаешь самым ценным? Такое, которое не найдешь в роликах умелых блогеров?

– Блогеры тебе максимум покажут, как красиво летать или горизонт выравнивать. Но там ты никогда не найдешь того, чему учат в реальных условиях: как превратить обычный гражданский коптер в оружие для расщепления всего на атомы. Это ж самое ценное – военная специфика. Например, создание из дрона полноценной мины замедленного действия или работа со специфической полезной нагрузкой. Это те тонкости настройки и доработки «железа», о которых не могут рассказать блогеры. Это знания, которые добываются практикой. Когда понимаешь, как заставить технику делать то, для чего она изначально вообще не проектировалась.

– Как ты считаешь, насколько такая специализация меняет характер? Появилось ли больше хладнокровия и умения принимать решения в дефиците времени?

– Честно говоря, это нелегкий вопрос для меня. Есть ребята, которые с самого начала служат только в БПЛА, у них свой взгляд. А есть те, кто, как и я, прошли через разные подразделения и видели всякое – от эвакуации «двухсотых» до рембата и ракетных войск. Лично мне эта специализация дала, прежде всего, понимание цены момента. Когда ты сидишь с аппаратурой, то остро чувствуешь значимость того места, где находишься. Это не просто хладнокровие, это колоссальное терпение. К тому же, мой опыт в других подразделениях очень помогает в нынешней работе. Когда ты сам вывозил «двухсотых», то потом совсем иначе смотришь в монитор. Ты кожей чувствуешь нужды пацанов на земле, которых прикрываешь с воздуха. Понимаешь их риски, поэтому настраиваешь «птичку» не просто как железку, а как единственный шанс для кого-то выжить или выполнить задачу.

– Что круче: сам факт полета или тот момент, когда ты перехитрил технику врага и заставил ее работать на себя?

– Само собой, полет. Это ни с чем не сравнимое чувство, когда ты в небе и понимаешь: для тебя и человек с автоматом, и огромный танк – это теперь одно и то же. Просто цель.

Стоит только грамотно подобрать боеприпас, и твой коптер превращаешься в грозное орудие, несмотря на свой миниатюрный вид. Знаешь, иногда чувствуется почти детская радость, когда видишь в мониторе, как от твоего маленького дрона блиндажи и техника разлетаются фейерверком. В этот момент масштаб машины вообще не важен – важен результат.

Прогресс: дрон – больше не гаджет

– Насколько сильно сейчас развита «гонка вооружений» в дронах? Есть ли драйв от того, что ты находишься на самом острие современных технологий?

– Наблюдать за этим процессом очень интересно – порой поражаешься, какие фантазии рождаются в головах у инженеров. Встречаются как гениальные решения, так и откровенно нелепые, почти смешные разработки. Но, честно говоря, какого-то запредельного драйва от этого «острия технологий» я не чувствую. Скорее, иногда появляется настоящий страх. Ведь когда понимаешь, на что способна современная мысль, становится не по себе. Не каждый день увидишь дроны, которые способны с одного попадания буквально сложить многоэтажный дом. Это уже не просто гаджеты, это разрушительная мощь, масштаб которой пугает.

– Если бы парень, который только думает идти в учебку, спросил тебя: «Зачем?» — какой главный аргумент в пользу БПЛА ты бы привел?

– Аргумент тут железный. Во-первых, практика: без официальной учебки тебя просто не допустят до полетов. Это вопрос допуска и ответственности. Никто не доверит дорогую технику и жизни людей человеку «с улицы».

Во-вторых, и это самое главное, – там учат не просто «летать» (этому и во дворе можно научиться), а именно применять дроны в бою. Есть огромная разница между красивой съемкой заката и умением выжить в эфире, точно отработать по цели под огнем. В учебке тебе дают не хобби, а реальное ремесло, которое спасает жизни – и твою, и пацанов. К тому же, учебка – это своего рода фильтр. Она быстро отсеивает тех, кто не готов к такой колоссальной ответственности. Там сразу становится понятно, сможешь ли ты в критический момент сохранить холодную голову или же электроника в твоих руках — бесполезный кусок пластика. Это школа выживания, где цена зачета – реальный боевой результат.

– Правда ли, что на передовой хороший техник БПЛА ценится на вес золота и его берегут больше, чем саму технику?

– Самые ценные технические кадры чаще всего находятся на промежуточных позициях или в тылу. Именно там, в относительной безопасности, они могут сосредоточиться на производстве по-настоящему полезных доработок и «инженерных хитростей», которые потом спасают «птичек» на передке. А вот на самой передовой больше всего ценятся опытные операторы. Те, у кого за плечами колоссальное количество вылетов и высокий процент подтвержденных попаданий. Технику-то можно заменить или собрать заново, а вот уникальный навык пилота «чувствовать» дрон под огнем – не заменить. Это навыки, которые нарабатываются только кровью и временем. Так что ценны именно те, кто умеет стабильно давать результат в небе.

– «Художник», многие айтишники сейчас чувствуют себя далекими от того, что происходит «на земле». Что бы ты сказал своим коллегам по цеху, которые сомневаются, есть ли им место на фронте?

– Место найдется каждому, у кого голова на плечах. Сейчас война – это не только окопы. Это война прошивок, частот и алгоритмов. Если ты умеешь кодить или разбираешься в железе, здесь ты можешь спасти сотни жизней, просто вовремя перепаяв плату. Не ждите, пока война придет в ваш дом, станьте теми, кто остановит ее на подлете. Ваше образование – это оружие, которое может бить точнее любой гаубицы.

– Финальный вопрос. Ты уже полтора года в этом пекле. О чем мечтаешь, когда вернешься домой, на родную морскую границу в Краснодарский край?

– Я бы сказал, как вы ждете от меня, что мечтаю просто тишину послушать. Выйти к морю, где не надо всматриваться в небо в поисках «птичек» и прислушиваться к выходам артиллерии. Вернуться к мирному созиданию, к бизнесу, к искусству, которое не связано с разрушением…

Да, хочу мирное небо, за которое мы сейчас и воюем. А еще лучше в Казани поселиться – взять земельный участок и построить дом, понаблюдать эту суматошную жизнь. Да! Это в идеальном случае я бы хотел. Но! Мои цели выходят за рамки одного конфликта.

Поскольку мир полон локальных войн, я намерен продолжать развиваться как профессионал. Возможно, после завершения СВО войду в состав боевого подразделения частной компании, чтобы реализовать себя в качестве воина-интернационалиста. Я готов применять накопленный опыт там, где требуются современные навыки ведения боя и владение высокотехнологичным вооружением.

– Спасибо за честный разговор, командир! Удачной охоты и береги себя!

– Работаем. Остальное приложится.